В 1736 году Джон Кэсл — художник англо-прусского происхождения добрался до ставки Абулхаир-хана. Он был участник Оренбургской экспедиции, которую российская корона снарядила для строительства крепостей и торговых центров на южных рубежах. Но в ставку хана он отправился не по приказу — в дневнике он пишет, что поехал исключительно по собственной воле и за собственный счёт.
Поводом стало знакомство с Ералы-султаном, старшим сыном Абулхаира, который находился в Оренбурге как аманат — «дипломатический заложник», гарантировавший хорошее поведение отца. Кэсл задобрил его подарками и предложил написать портрет хана. Ералы поддержал идею, и 14 июня 1736 года Кэсл выехал из крепости в компании молодого немецкого подмастерья и татарского слуги.
Первые дни: часы, пуговицы и кремнёвое ружьё
Когда через пять дней путники добрались до аула, хана там не оказалось. Но казахи встретили гостя с огромным интересом — тщательно осматривали его одежду, особенно пуговицы, копались в багаже, а больше всего их завораживали карманные часы.
Кремнёвый мушкет Кэсла произвёл настоящий фурор: казахи до этого видели только более примитивные фитильные ружья, и европейское оружие с кремнёвым замком было для них диковинкой. Вечером того же дня его позвали на обед, где он впервые в жизни попробовал кумыс.
После ужина шаман провёл для него гадание — сложный ритуал завершился чтением знаков по обожжённой лопаточной кости ягнёнка. Кэсл называл всё это «колдовством», но исправно зарисовывал каждую деталь.
Абулхаир: тощий, неброский, но с взглядом правителя
Когда наконец состоялась аудиенция у хана, Кэсл был поражён несоответствием между внешностью и властью этого человека. Абулхаир был худощав и совсем не выглядел тем, кем являлся — правителем огромных кочевий, полководцем, остановившим джунгарское нашествие. Он происходил из небогатой султанской семьи и по праву рождения даже не имел права стать верховным ханом всех трёх жузов — эта должность досталась другому по праву наследования. Но именно Абулхаир фактически удерживал степь. В его взгляде, по наблюдению Кэсла, это читалось мгновенно.
Аудиенция длилась три часа. Когда Кэсл уходил, двадцать человек пытались сдержать толпу снаружи — казахи хотели прикоснуться к гостю на удачу. Иностранец в степи был событием.
Жена хана за ширмой и пир, после которого он лёг спать голодным
На следующий день Абулхаир лично повёз Кэсла к юрте одной из своих жён. По дороге хан указывал места, где, по его мнению, русские могли бы выстроить крепости — дипломатическая прагматика не покидала его даже в светских визитах. Жена принимала гостя за ширмой — это был обычай, а не прихоть. Кэсл зарисовал и эту сцену.
В третью неделю пребывания хан устроил в честь гостя большой пир, на который съехались представители всех трёх жузов. Кэсла усадили в отдельную юрту — и привели к хану только после того, как пир закончился и большинство гостей успели напиться. Еда к тому времени кончилась.
«На этом великом пиру, устроенном в честь моего приезда, мне пришлось лечь спать голодным», — записал он.
Чем завершилось
Через месяц Кэсл попрощался с Абулхаиром. Хан на прощание сказал, что хотел бы иметь дом в Оренбурге и отдать трёх своих сыновей на государственную службу. Масштаб ханского лагеря Кэсл оценил просто: после отъезда они ехали на северо-запад четыре-пять часов — и всё это время вокруг стояли сплошные юрты.
Он уехал с конём, шкурами волка и лисицы и 13 рисунками, которые сегодня остаются единственным визуальным свидетельством того, как выглядела казахская степь в XVIII веке — увиденная глазами человека, который приехал туда сам, без приказа, из чистого любопытства.
Казахи придавали огромное значение головным уборам. Высокие конические колпаки с богатой отделкой — это был не просто элемент одежды, а маркер статуса, который считывался мгновенно. Кэсл зарисовывал их отдельно, с явным восхищением.
Приветствия поразили его своей строгой разницей по полу. Девушки опускались на одно колено. Мужчины прикасались грудями и непременно обеими руками — ни одна рука не должна была висеть. Это был ритуал, выполнявшийся с полной серьёзностью.
Охранник султана Ералы выглядел как ходячий арсенал. Он был весь обвешан боекомплектом — Кэсл зарисовал его отдельно, с нескрываемым интересом. Ружья к тому времени уже были в ходу, хотя преимущественно фитильные — кремнёвый мушкет самого Кэсла казахи ещё не видели.
