Он прошёл через всё, что разрушает — наркотики, развод, потерю семьи. Оставил жене и сыну квартиру, ушёл с головой в зависимость, а потом вылез — шаг за шагом, без пафоса и жалости к себе. Сегодня Антон Лапшин помогает другим — как психолог, как человек, который знает, что значит дно. Мы поговорили с ним о том, как сохранить добрые отношения с бывшей женой ради ребёнка, можно ли вернуть доверие сына и почему путь к новой жизни начинается с честности — сначала перед собой. Это максимально честное интервью El.kz, не анонимно и без купюр.

— Антон, давай начнём честно: когда всё пошло под откос?

— Ну, если по-честному… всё пошло под откос не сразу. У меня в жизни и раньше были разные кризисы, с которыми я не всегда справлялся. Что-то я глушил, что-то вытеснял. Но главный перелом случился после рождения ребёнка. Это был стресс — и для меня, и для супруги. У неё началась послеродовая депрессия, а я, как спасатель, бросился её вытягивать. Мы перестали понимать друг друга, начали нарушать личные границы.

Плюс я тогда начал проводить больше времене вне дома, чем дома. И вот в тот момент появился человек, который предложил мне наркотики. А я, дурак, согласился. И с того момента всё покатилось, как снежный ком.

— Что стало первой точкой — наркотики, усталость, семейные проблемы?

— Слушай, я думаю, это не одна точка, а целая куча всего сразу. И усталость, и непонимание, и выгорание, и деньги, и работа — всё наложилось одно на другое. Когда появились наркотики, они вроде как «подсластили» жизнь. На фоне общей серости казалось, что стало легче, будто появилось что-то хорошее. Вот это и было самое коварное — иллюзия, что всё под контролем. А потом эта иллюзия быстро лопнула, и жизнь пошла под откос по полной.

— Ты помнишь момент, когда понял: всё, дальше пропасть?

— Да, помню, как будто вчера. Это был где-то четвёртый, может, пятый месяц употребления. У меня жуткая тяга, ночь, дома ничего нет, а мне нужно ехать к барыге. И я не знаю, как выбраться, чтобы жена не заподозрила.

Беру зубочистку, начинаю ковырять под мостом — у меня там имплант стоит. Расковырял себе всю дёсну, кровь течёт. И я начинаю играть спектакль: мол, срочно надо ехать в челюстно-лицевую, всё серьёзно. А сам — к "барыге".

Вот это и был тот момент, когда я понял: я совсем потерял контроль. До этого тоже бывало — мог сесть за руль под кайфом, употреблять дома, думая, что никто не замечает. Но именно тогда я понял — всё, я на дне.

— После реабилитации кто первым поверил, что ты изменился?

— Знаешь, я не могу назвать кого-то одного. Многие верили — родители, бывшая жена, ребята из центра, консультанты. Все надеялись, что у меня получится. А я сам в себя не верил.

В голове сидела иллюзия: мол, ну можно ведь иногда, чуть-чуть — и ничего страшного не случится. Вот эта установка "розового потребления" и была главной ловушкой. После первой ребы я держался какое-то время на зубах, а потом сорвался с таким облегчением, будто домой вернулся. Только это был дом ада.

— Почему ты оставил квартиру бывшей жене и сыну? Это было искупление или осознанный шаг?

— Скорее, и то, и другое. Я тогда уже понимал, что дела идут всё хуже: аресты на счетах, имущество под угрозой, проблемы с законом. Если бы не сделал этот шаг, то просто всё прокайфовал бы до конца. Поэтому решил оставить квартиру — частично как осознанное решение, частично как попытка искупить вину.

Но, если честно, там была и манипуляция. Хотел показать, мол, вот я какой благородный, жест доброй воли, настоящий мужчина. В глубине души надеялся, что меня простят. Что это станет началом примирения.

— Когда ты начал употреблять, сколько лет было сыну?

— Полтора года. Сейчас ему 9. 

— Какой была твоя жизнь сразу после выхода — пустая или болезненно честная?

— Ну, смотри, после выхода из реабилитации моя жизнь была максимально пустой и болезненной, потому что я лишился семьи, крыши над головой, доверия, уважения, работы, социального статуса. То есть жизнь под откос пошла. Почему я вернулся заново в проблему? Потому что я не справился с той болью, которая меня окружала.

— Как после этого всего ты вообще решился снова войти в жизнь сына?

— После первой реабилитации мои отношения с сыном были больше нацелены на то, чтобы вернуть супругу и вернуть семью. То есть я всячески пытался угождать им. Более осознанно наше общение началось уже после второй реабилитации.

Но когда я попал на вторую реабилитацию, мне совесть не позволяла на протяжении полугода вообще общаться с кем-то из своих родных, включая сына. У меня просто не хватало смелости позвонить. А потом постепенно начал общаться. Но опять же, были ряд переломных моментов — например, моя работа в Караганде. Когда я уехал на полтора года в Караганду, это очень сильно сказалось на взаимоотношениях с сыном.

Но я старался быть в его жизни. Назвать себя хорошим отцом на сегодняшний день я не могу, потому что даже сейчас в его жизни я появляюсь где-то ситуативно. Я понимаю, что ему нужно больше моего внимания, заботы, тепла. Но, по крайней мере, я начал дружить со своим ребёнком. Начал стараться понимать его, его интересы, взгляды на жизнь и поддерживать в трудные моменты.

— Что ты сказал ему в первый раз, когда встретились после долгого перерыва?

— Честно сказать, я просто заплакал. Я не мог с ним говорить, это был видеозвонок. Я всячески пытался скрывать слёзы. Сын говорил: «Папа, а почему ты плачешь?» А мне было стыдно. Я говорил, что люблю его, что он для меня очень дорог, ценен, важен.

Даже сейчас, когда вспоминаю этот момент, голос начинает дрожать… больно. Больно осознавать, во что я превратил свою жизнь. Самое болезненное — это то, что я потерял связь со своим ребёнком. Я не видел, как он взрослеет, как он начинает ходить, говорить... потому что я был в тумане. И за всё это мне было ужасно стыдно. Внутри я испытывал дикое чувство вины. И только в рамках личной терапии у меня получилось хоть как-то с этим справиться.

Многие терапевты говорят, что чувство вины перед ребёнком полностью не уходит. Мы просто пытаемся его компенсировать — подарками, вниманием, чем угодно. Это чувство вины и стыда перед сыном... оно до сих пор со мной.

— Сын принял тебя сразу — или это был долгий путь к доверию?

— Он и не отвергал никогда, всегда ко мне тянулся. Он пил кровь и матери, говорил, что хочет жить с папой, быть со мной вместе и так далее. Для него это расставание тоже было очень болезненным, потому что он не понимал, что происходит. А самое гнусное — что он начал тянуть одеяло на себя, думал, что виноват во всём сам.

Видишь, в психологии так часто бывает — дети воспринимают разлуку родителей как свою вину. Думают, что они плохо себя вели, не слушались… И вот в моменты наших ссор и скандалов он вставал между мной и Риммой, пытался нас помирить. Говорил: «Папа, мама, я буду вести себя хорошо, только, пожалуйста, не ругайтесь».

— Расскажи о супруге. Она правильно сделала, что подала на развод — это стало каким-то толчком к осознанию?

— Она всё сделала правильно. Знаешь, вот именно позиция жёсткой любви дала мне возможность увидеть реальность, в которой я нахожусь. Потому что до этого я жил в иллюзиях, катился на своих амбициях. Амбиции были выше крыши — я думал, что я крутой тип, на которого все должны равняться, которым восхищаются, на которого есть спрос на работе и вообще в жизни. А Римма показала, где моё место на самом деле.

И, знаешь, у женщины инстинкт самосохранения развит куда сильнее, чем у мужчины. Плюс у неё самой в жизни было много травмирующих факторов: развод родителей, дед с алкогольной зависимостью… Всё это она прочувствовала ещё в детстве. Поэтому спасать меня она не стала — и я считаю, что это правильно.

Как говорится, в самолёте сначала надевай маску на себя, потом на ребёнка. Вот она именно так и поступила — одела маску на себя и на сына, а меня максимально отстранила, пока я был в проблеме. Но когда я начал стабилизироваться, наши отношения постепенно восстановились. Сейчас они скорее дружеские, родительские. Хотя я понимаю: обиды и боль в ней всё равно остались. Мы не раз к этому возвращались в разговорах, особенно когда она в своей терапии пыталась понять — почему всё так произошло. Потому что, с её стороны, всё вроде было нормально. Это в моей жизни была трагикомедия.

— Как сейчас ваши отношения с бывшей супругой и с сыном?

— Не идеальные, но нормальные. Есть доверие. Супруга спокойно доверяет мне ребёнка. Это не так, как раньше — без паники, без подозрений: мол, "у тебя глаза странные". Сейчас спокойно, по-человечески.

Наши отношения с ней носят, скорее, родительский характер — по отношению к ребёнку. Да, остались дружеские отношения: поздравляем друг друга с праздниками, можем что-то обсудить. Но это уже просто как люди, которые вместе воспитывают сына.

С сыном отношения приятельские. Мы хорошо проводим время, смеёмся, гуляем, но у нас всё равно немного разные интересы. Потому что, когда он рос, я в его жизни почти не участвовал. Его воспитывала мама, бабушки, потом присоединился нынешний партнёр мамы. Так что сейчас, в его уже 9 лет, я, по сути, — друг. Папа выходного дня, с которым можно классно провести время. 

— Как общаться с бывшей женой, если за спиной боль и обиды?

— А сколько святых ты знаешь? Я тоже немного святых знаю. И людям свойственно ошибаться. Также людям свойственно и меняться.

Обиды, как правило, у нас взаимные. Боль — она тоже была обоюдная. И когда оба человека находятся в терапии, рано или поздно приходят изменения, появляется какая-то сверхценность и цель — это ребёнок. И ради него люди сохраняют взаимоотношения, уважение друг к другу. И тут же, по большому счёту, работа с принятием. То есть, когда мы принимаем друг друга без осуждения, эдакое безусловное принятие, тогда есть вероятность восстановить нормальные человеческие взаимоотношения. Не партнёрские — а просто, когда вы понимаете, поддерживаете друг друга, общаетесь, потому что у вас есть общий ребёнок, ставите какие-то цели, планы на жизнь и так далее. Никакой проблемы в этом не вижу.

— К чему вы пришли, устраивает ли это тебя, и что хотелось бы в будущем наладить ещё?

— Налаживать отношения с сыном хочу. А супругу бывшую я хочу оставить в покое. То есть вот те отношения, которые сложились с ней, меня вполне устраивают. Что-то большее — ну, я не вижу в этом смысла. Ну а для чего? Чтобы что? Что оно даст в итоге? Ничего.

А касательно сына — конечно, это моя кровь, мне необходимо в него вкладываться. Я хочу, чтоб он вырос лучшей версией, наверное, самого себя. То есть как в пирамиде Маслоу: лёжа на смертном одре, Абрахам Маслоу выделил именно шестую ступень, что самая основная ступень — это самопревосходство. А превзойти самого себя мы можем только в других людях, воспитав более здоровое поколение. И поэтому с сыном надо только налаживать отношения в дальнейшем.

— Есть ли шанс сохранить уважение между бывшими ради ребёнка — или это утопия? В том случае, если раскол произошёл из-за зависимости одного из родителей?

— На самом деле, тут 50 на 50. Если оба человека находятся в терапии, то есть возможность сохранить нормальные отношения. Если в терапии находится один, то, скорее всего, это будет утопия. Очень много кейсов, когда, к примеру, супруга говорит своему партнёру: "У меня же проблем нет, ты же наркоман, лечиться надо тебе". Но былые обиды волей-неволей начинают всплывать, и так или иначе это всё сказывается на ребёнке. Многим начинают запрещать видеться, выставляют какие-то условия.

Основная задача во взаимоотношениях двух взрослых людей — это не нанести очередную травму ребёнку. Если мы не можем экологично договориться, то проще идти по пути "нет сделки". Это мой взгляд со стороны.

— Ты веришь, что бывшие могут стать союзниками, а не врагами?

— Я уверен: чтобы преодолеть любую болячку, нужно становиться союзниками. Потому что наркомания, зависимость — это болезнь семейная. Болеет вся семья: начиная от зависимого, заканчивая созависимым и детьми. И в этой проблеме нужно быть союзниками, а не врагами, потому что если мы враги — обе стороны утонут.

А когда мы начинаем работать над собой, даже не ради сохранения чего-то, а просто из чувства сопричастности — вот это чувство очень важно. И для зависимого человека, и для созависимого.

— Почему, по-твоему, многие мужчины после развода просто исчезают из жизни ребёнка?

— Потому что такие отцы по своей натуре трусы. Только внутренние страхи, неуверенность в себе подталкивают на то, чтобы человек исчезал из жизни. Конечно, многие ссылаются на обстоятельства — мол, бывшая жена запретила видеться и так далее.

Но я считаю, что это всё бред. Потому что если для тебя ребёнок важен, ты всегда можешь подчеркнуть его важность в своей жизни. А исчезнуть, пропасть — это просто путь наименьшего сопротивления. Это слабость.

— Что сложнее — завязать с наркотиками или научиться снова быть отцом?

— В своё время я наркотики полюбил больше, чем своего ребёнка. Больше, чем свою жену. Больше, чем своих родителей. В принципе, больше, чем свою жизнь.

Я считаю, что ребёнку нужен не отец, а папа — тот, кто будет заниматься воспитанием, поддерживать, вдохновляться его интересами и быть другом. И это очень тяжело на самом деле. Быть отцом — это нехитрое дело. А вот вложить в него, воспитать, вырастить человеком, гражданином, который будет руководствоваться принципами, ценностями в жизни — вот это сложнее всего.

— Что изменилось в тебе навсегда после всего этого ада?

— Вопрос, на самом деле, максимально тяжёлый. Потому что, с одной стороны, я вижу кардинальные изменения — жизнь изменилась на 180 градусов. А с другой стороны, какая-то часть — теневая часть старого Антона — всё ещё есть во мне.

Наверное, самое главное — я лучше научился понимать себя. Изменились где-то взгляды на жизнь, я стал более оптимистичным. Ну вот это, наверное, база, основа.

— Что для тебя теперь любовь — к женщине, к ребёнку, к себе?

— Любовь — это эмоция, которая может только созидать. Она не может разрушать. Раньше под любовью я понимал, наверное, всё-таки одержимость другим человеком или какую-то нехватку внимания с его стороны. Но это всё — не любовь, это тоже зависимость. Сейчас любовь меня наполняет, она есть в каждом моменте жизни. Это спорт, работа, твой партнёр, твой ребёнок, родители и так далее. Я считаю, что вся жизнь человека наполнена любовью. И чем больше этой созидательной энергии в твоей жизни, тем легче тебе преодолевать любые трудности.

Сейчас в моей жизни есть прекрасный партнёр, она полностью меня понимает, поддерживает во всех моих начинаниях. Я надеюсь, что я тоже её поддерживаю — по крайней мере, она так говорит.
Наши планы — колоссальные. Да, это создание семьи, это рождение детей, путь, который мы уже проходим рука об руку.

Когда приходит осознание, появляются и страхи, которые ты начинаешь признавать. Потому что создание семьи, рождение ребёнка — это страх, стресс для любого человека. И, наверное, всё-таки здесь мы уже вступаем в отношения более осмотрительно, обдуманно. Чтобы не наломать прежних дров. Потому что я понимаю весь груз ответственности, который теперь будет лежать на нас.

Знаешь, что может исцелить две больные души? Любовь и благодарность друг другу. Я понимаю, что моя бывшая супруга благодарна мне за тот опыт, который был в её жизни, даже если он был максимально болезненный. А я благодарен тому, что было в моей жизни. И с этой благодарностью я понимаю, какие изменения во мне произошли.

То, что случилось, должно было случиться. Если бы этого не произошло — кто знает, какую жизнь я бы жил сегодня? Был бы я счастлив, любил бы, был ли бы любимым… Это известно только Богу.
Поэтому я рад, что всё случилось именно так.

— Какие именно моменты ты учтёшь в будущем в воспитании детей? Какие ошибки не хотел бы повторять?

— Мы живём одну жизнь. Семью создавать и детей рожать нужно осознанно — не из импульса и не из навязанных стереотипов "дом-сын-дерево". Слушай сердце: твоё — делай; сомневаешься — остановись, оглянись, действуй обдуманно. У партнёра сомнения — дай ему время разобраться.

Это постоянная работа с принятием. Есть сложности — обратитесь к специалисту, проведите семейную сессию.

Любые перемены — стресс для обоих, поэтому начинать стоит взвешенно, а не на эмоциях. Когда нами руководят эмоции — мы теряем разум, когда слушаем совесть — поступаем правильно.

— Сейчас, как психолог, что бы ты сказал отцу, который разрушил семью, но хочет всё исправить?

— Сейчас, как специалист, как психолог, наставник, который работает с зависимыми людьми, созависимыми людьми, отцу, который захотел бы исправить ситуацию, я б сказал — займись самим собой. Проблемы, которые создавались на прошлом уровне мышления, не могут на нём же решаться. То есть человек должен изменить полностью своё мышление. Выделить для себя сверхценности, поставить цели. И первые годы он должен сфокусироваться больше на себе, а не на восстановлении каких-то отношений. Когда ты будешь в порядке, тогда ты уже сможешь что-то наладить.

Когда мы находимся в проблеме, наши дети волей-неволей получают травму. И когда я внедряюсь, будучи не совсем здоровым, я могу вызвать у ребёнка только ретравматизацию. Поэтому тут надо максимально аккуратно. И опять же, при необходимости, если ребёнок взрослый, его направлять к психологу, в дальнейшем какие-то там семейные сессии — то есть оно всё должно проходить максимально экологично для ребёнка и для самого зависимого человека.

Потому что каждый из нас строит определённые ожидания. А что я могу дать в моменте, когда я сам пустой? Я не могу дать ничего. Что-то поломать — могу, но наполнить другой сосуд, к большому сожалению, мне максимально сложно.

Ранее мы писали: «Мефедрон в коляске!». Почему врачи сравнивают синтетические наркотики с войной?