Қандастар Ассамблея

Автобиография

05.12.2012 7502
  Автобиография Я родился 28 сентября 1897 года в семье кочевника казаха Чингизской волости Семипалатинской области Омархана Ауэзова. Как известно, до Великой Октябрьской революции территория и население казахских степей делились не только по административному признаку (уезды, волости), но и по родовому. Мои предки, выходцы из Средней Азии, еще в начале XIX века были причислены к племени Тобыкты, из которого происходил и герой моего романа Абай Кунанбаев. Раннее детство я провел в ауле, там же начал обучаться и грамоте. Учил нас, внуков, наш дед Ауэз (от чьего имени и происходит моя фамилия). Мне было лет пять- шесть, когда однажды вечером, в час приятного ожидания ужина, дед решил проверить, не вырос ли я уже для грамоты, и он тут же заставил меня повторить несколько слов со звуком "р". Не умея отчетливо произносить этот звук, нечего было и думать о грамоте: детям, не справлявшимся с ним, муллы крутили язык, - ведь первые уроки начинались с заучивания первых слов Корана: "Бисмилляли рахман ир - рахим" ("Во имя господа всемогущего"), и никакой мулла не мог допустить "кощунственного искажения священного изречения". Но этот экзамен, видимо, вполне удовлетворил деда, и он взялся за меня на следующий же день. Помню безоблачное, теплое весеннее утро. На лужайке перед зимовкой резвятся телята, прыгают милые детскому сердцу ягнята и козочки, а по небу, подобно белокрылым пери из бабушкиных сказок, далеко растянувшейся стаей летят озаренные солнцем лебеди, чуть слышная песнь доносится с непостижимой высоты. И вдруг все очарование весеннего дня исчезает: нас зовут в душную низкую зимовку к деду. Увидев в его руках толстую рукописную книгу, я понимаю, зачем нас звали, и огорчаюсь еще больше. Дед начинает показывать мне в книге арабские буквы, и у каждой из них такое трудное название... Книга эта была сборником стихов Абая. Ауэз, друг поэта и искренний почитатель его таланта, заказал мулле переписать их в одну книгу и решил обучать нас грамоте по стихам любимого поэта, надеясь внушить любовь к ним и своим внукам. У деда был свой метод обучения. Вероятно, он значительно облегчал труд учителя, но бедного ученика заставлял проливать немало слез: едва я стал различать буквы, мне пришлось учить наизусть одно стихотворение за другим. Стихи были длинные, непонятные, в них то и дело попадались странные, непривычные, никогда не слыханные имена: Фошкин, Лермонтып, Крылоп, какие - то Татьян и Анегн. Дед, подражая учителям - муллам, держал нас над книгой с утра до заката, и все выученное за день нужно было перед ужином прочесть ему и отцу наизусть. Вешнее солнце потускнело для меня, целыми днями не видел я своих друзей - ягнят, и абаевские страницы с сердечными жалобами Татьяны были мокры от горьких слез другой жертвы судьбы. Но дед твердо держался своего способа обучения; не помогало и заступничество сердобольной бабушки, опасавшейся, что от беспрерывного заучивания стихов ее маленький внук отупеет. Одиннадцати лет я лишился отца, и меня взял на воспитание мой дядя Касымбек, который в юности перешел из мусульманского медресе в русскую школу, не считаясь с проклятиями своего наставника, хазрета Камаледдина. Дядя и меня устроил в Семипалатинское городское пятиклассное училище на земскую стипендию. Царское правительство собирало со степного населения средства для этих стипендий с целью готовить в русских школах переводчиков - толмачей, мелких служащих административного аппарата. Но казахи неохотно отдавали детей в школу. Патриархально - родовые пережитки и фанатические разъяснения мулл вызывали недоверие к русской школе: многие считали, что она учреждена лишь для того, чтобы крестить казахских детей. Поэтому уездным начальникам приходилось замещать вакансии в порядке разверстки- по два мальчика с волости, - и порой волостные управители выплачивали родственникам кандидата выкуп, чтобы выполнить разверстку. Понятно, что при таком отношении к русской школе наш дед выслушивал от старейшин и аксакалов немало упреков, насмешек и осуждений за то, что разрешает сыновьям и внукам учиться в русской школе. Когда на лето мы, ученики, приезжали в аулы, родовые воротилы, глядя на одетых в форму мальчиков, сокрушенно покачивали головами и объясняли это "бедствие" губительным влиянием Абая. В этом они, пожалуй, были правы: великий поэт не только ратовал за русское образование в своих стихах и философских рассуждениях, но и сам обучал своих детей в русских школах, и это было известно всем. Степная жизнь, которую мы наблюдали во время каникул, представляла резкий контраст нашей городской жизни, и благодаря этому ярче бросались в глаза пережитки кочевого феодализма, позорные обычаи патриархальной старины: калым, многоженство, пеня за убийство, родовая борьба с ее набегами, тяжбами, грабежами- борьба, разорявшая народ. Этот мрачный быт косной, отсталой степи был еще так силен, что и после установления советской власти в Казахстане общественности приходилось бороться с баями и полуфеодалами, крепко державшимися за древние установления обычного права (адата) и шариата. Семипалатинскую учительскую семинарию я окончил в начале 1919 года и по установлении в Семипалатинской области советской власти начал свою общественную деятельность, работая сперва в Семипалатинском облисполкоме, потом в КазЦИК в Оренбурге, одновременно пробуя свои силы в драматургии и журналистике. Осенью 1922 года я поступил вольнослушателем в Среднеазиатский государственный университет в Ташкенте. Тогда же начал сотрудничать в журнале "Шолпан" ("Утренняя звезда"), где напечатал несколько рассказов об уродливом социально - бытовом укладе старого казахского аула. Через год я поступил в Ленинградский государственный университет на филологическое отделение. Здесь я учился до 1928 года, после чего поступил в аспирантуру при восточном факультете Среднеазиатского государственного университета в Ташкенте. К тому времени в казахских театрах уже шли мои пьесы "Байбише- токал" ("Жены - соперницы"), "Енлик и Кебек" и другие, в журналах и отдельными изданиями печатались рассказы и повести. За спиною уже незаметно накапливалось прожитое, прошлое, наступала пора зрелости. Окончив советский вуз и аспирантуру, я все чаще обнаруживал в самом себе внутренние противоречия, идейные блуждания, ошибки - результат влияния буржуазного национализма, в те годы еще не изжитого в отдельных республиках. Оглядываясь на свой творческий путь, я видел, что он еще не начат по - настоящему. В нем было немало творческих ошибок, и не все мною написанное было полезно советскому народу, великой родине. В 1932 году, решительно осудив свои идейные и творческие заблуждения, я начал работать по - новому, как советский писатель, драматург и прозаик, как исследователь истории казахской литературы, как педагог и лектор в казахских вузах. Мною написано свыше двадцати пьес, показывающих прошлое казахского народа и различные этапы социалистического строительства в Казахстане, много рассказов и повестей. Последние тринадцать лет я посвятил работе над романом о классике казахской литературы Абае. Прежде чем начать задуманный роман, я занялся изучением биографии и творчества поэта. Я редактировал полное собрание его сочинений, написал биографию, собирал касающиеся его эпохи исторические материалы; в соавторстве с моим другом, русским писателем Леонидом Соболевым, знатоком истории культуры казахского народа, написал трагедию "Абай", отображающую последние годы жизни поэта. Собирание материалов об Абае имело свои любопытные особенности, незнакомые большинству авторов исторических романов. Дело в том, что о жизни, работе, внешности и характере Абая нет никаких печатных и письменных данных - ни личного архива, ни дневников, ни писем, ни мемуаров, ни просто зафиксированных на бумаге воспоминаний о поэте. Все данные его биографии, все события романа мне пришлось собирать долгое время путем устного опроса знавших Абая людей, путем беседы с ними. Большинство этих людей, естественно, было уже стариками, в памяти их потускнели и давно минувшие дни, и образы людей, и разговоры, и события... Еще задолго до того как у меня возникла мысль о романе, в ученические годы, я подолгу слушал воспоминания своего деда Ауэза, который был на несколько лет старше Абая. Он хорошо помнил и Кунанбая. В те же годы я видел постаревшую Дильду, первую жену Абая. Много драгоценных подробностей рассказывала об Абае глубоко преданная его памяти Айгерим, пережившая мужа на десять с лишним лет. Собирая материал, я беседовал и с друзьями и почитателями Абая, и с бывшими его врагами и завистниками - или с самими его современниками, или с их сыновьями и внуками. В результате этих поисков у меня накопилось такое множество сведений о моем будущем герое, что я часто повторял один из великих заветов Горького: "Пиши о том, о чем не имеешь права молчать". Даже сейчас, когда роман о юности и о молодости Абая уже закончен, я вижу, что у меня осталось еще такое количество не вошедшего в эту книгу материала, что на основе его можно было бы написать еще одну такую же книгу об этом периоде жизни моего героя. Полнота материала была благоприятным, даже решающим условием моего труда. Но в сборе материала были и свои трудности. Читать о прошлом приходилось в потускневшей, ослабнувшей памяти моих престарелых собеседников. Многое приходилось оживлять своими догадками, расшифровывать путем сопоставления с рассказами других современников Абая. С этими воспоминаниями приходилось обращаться бережно и осторожно: так запоздалый путник, отыскав в пепле костра, оставленного давно ушедшим караваном, тлеющий уголек, бережно и осторожно раздувает его, вызывая своим дыханием огонь. Восстанавливать по этим рассказам давно ушедшую жизнь было так же трудно, как по облику шестидесятилетней Айгерим представить себе всю прелесть ее девичьей красоты, пленившей когда- то Абая. Но верные помощники советского писателя- метод социалистического реализма, ясное критическое отношение к прошлому, великие реалистические традиции русских классиков- выводили меня из множества тупиков. Немало помогал мне и сам Абай своими бессмертными творениями. Воссоздавая его образ, я думал не только о месте Абая в истории нашего народа, не только о его прогрессивной роли в прошлом, но и о том, какие мысли и мечты связывают его с нашей современностью, с советским поколением. Из жизни и деятельности поэта прошлых времен я отбирал то, что дорого и памятно для последующей истории. В этом отборе я все время помнил об историческом пути моего народа от времен Абая к социалистическому переустройству общества. Идеалы прогрессивных и революционных деятелей прошлого, безмерно обогащенные Великой Октябрьской революцией, воплощаются в жизнь. Вместе с Абаем, становящимся постепенно духовным оком своего трудового народа, я старался постичь душу этого народа и раскрыть ее в лучших ее проявлениях. И пылкие чувства юного Абая, раздумья и деяния зрелого Абая, борьба и драмы Абая - наставника, заступника народа в преклонные годы его жизни - все вместе должно было открыть пути к душе народа его эпохи. Абай- зрячее око, Абай- отзывчивое сердце, Абай- мудрость народа,- и в моих поисках он является воплощением души народа, его чувств, дум, волевых порывов. Во имя такого замысла и был взят мною образ Абая. Две книги романа "Абай" входят в состав серии романов о поэте и его эпохе. "Абай" является первым романом этой серии. Далее следуют две книги романа "Путь Абая", уже законченные мною и изданные на казахском и на русском языка. еперь я занят новой книгой, начинающей собою группу романов о социалистическом периоде истории моей родины. В этой серии исторический роман будет переходить в роман о современности. То, о чем мог лишь мечтать когда- то поэт, что он мог представлять себе в смутных и зыбких очертаниях, воплощается в реальную величественную действительность наших дней, нашей величайшей в истории человечества эпохи. Одновременно с писательской работой я уже давно - еще со студенческих лет - занимаюсь и научно - исследовательской. В качестве историка литературы я участвую в составлении школьных и вузовских учебных пособий по истории казахской литературы, свыше двадцати пяти лет веду педагогическую и лекторскую работу в вузах Алма- Аты. В качестве профессора Казахского государственного университета имени С. М. Кирова я веду специальный курс, посвященный творчеству Абая, читаю лекции по казахскому фольклору и, как действительный член Академии наук Казахской ССР, работаю в научно - исследовательском Институте языка и литературы при Академии наук Казахской ССР. Ауезов Мухтар Омарханович  

 

Автобиография

Я родился 28 сентября 1897 года в семье кочевника казаха Чингизской волости Семипалатинской области Омархана Ауэзова. Как известно, до Великой Октябрьской революции территория и население казахских степей делились не только по административному признаку (уезды, волости), но и по родовому. Мои предки, выходцы из Средней Азии, еще в начале XIX века были причислены к племени Тобыкты, из которого происходил и герой моего романа Абай Кунанбаев.

Раннее детство я провел в ауле, там же начал обучаться и грамоте. Учил нас, внуков, наш дед Ауэз (от чьего имени и происходит моя фамилия).

Мне было лет пять- шесть, когда однажды вечером, в час приятного ожидания ужина, дед решил проверить, не вырос ли я уже для грамоты, и он тут же заставил меня повторить несколько слов со звуком "р". Не умея отчетливо произносить этот звук, нечего было и думать о грамоте: детям, не справлявшимся с ним, муллы крутили язык, - ведь первые уроки начинались с заучивания первых слов Корана: "Бисмилляли рахман ир - рахим" ("Во имя господа всемогущего"), и никакой мулла не мог допустить "кощунственного искажения священного изречения". Но этот экзамен, видимо, вполне удовлетворил деда, и он взялся за меня на следующий же день.

Помню безоблачное, теплое весеннее утро. На лужайке перед зимовкой резвятся телята, прыгают милые детскому сердцу ягнята и козочки, а по небу, подобно белокрылым пери из бабушкиных сказок, далеко растянувшейся стаей летят озаренные солнцем лебеди, чуть слышная песнь доносится с непостижимой высоты. И вдруг все очарование весеннего дня исчезает: нас зовут в душную низкую зимовку к деду. Увидев в его руках толстую рукописную книгу, я понимаю, зачем нас звали, и огорчаюсь еще больше.

Дед начинает показывать мне в книге арабские буквы, и у каждой из них такое трудное название... Книга эта была сборником стихов Абая.

Ауэз, друг поэта и искренний почитатель его таланта, заказал мулле переписать их в одну книгу и решил обучать нас грамоте по стихам любимого поэта, надеясь внушить любовь к ним и своим внукам.

У деда был свой метод обучения. Вероятно, он значительно облегчал труд учителя, но бедного ученика заставлял проливать немало слез: едва я стал различать буквы, мне пришлось учить наизусть одно стихотворение за другим. Стихи были длинные, непонятные, в них то и дело попадались странные, непривычные, никогда не слыханные имена: Фошкин, Лермонтып, Крылоп, какие - то Татьян и Анегн. Дед, подражая учителям - муллам, держал нас над книгой с утра до заката, и все выученное за день нужно было перед ужином прочесть ему и отцу наизусть. Вешнее солнце потускнело для меня, целыми днями не видел я своих друзей - ягнят, и абаевские страницы с сердечными жалобами Татьяны были мокры от горьких слез другой жертвы судьбы. Но дед твердо держался своего способа обучения; не помогало и заступничество сердобольной бабушки, опасавшейся, что от беспрерывного заучивания стихов ее маленький внук отупеет.

Одиннадцати лет я лишился отца, и меня взял на воспитание мой дядя Касымбек, который в юности перешел из мусульманского медресе в русскую школу, не считаясь с проклятиями своего наставника, хазрета Камаледдина. Дядя и меня устроил в Семипалатинское городское пятиклассное училище на земскую стипендию.

Царское правительство собирало со степного населения средства для этих стипендий с целью готовить в русских школах переводчиков - толмачей, мелких служащих административного аппарата. Но казахи неохотно отдавали детей в школу. Патриархально - родовые пережитки и фанатические разъяснения мулл вызывали недоверие к русской школе: многие считали, что она учреждена лишь для того, чтобы крестить казахских детей. Поэтому уездным начальникам приходилось замещать вакансии в порядке разверстки- по два мальчика с волости, - и порой волостные управители выплачивали родственникам кандидата выкуп, чтобы выполнить разверстку.

Понятно, что при таком отношении к русской школе наш дед выслушивал от старейшин и аксакалов немало упреков, насмешек и осуждений за то, что разрешает сыновьям и внукам учиться в русской школе. Когда на лето мы, ученики, приезжали в аулы, родовые воротилы, глядя на одетых в форму мальчиков, сокрушенно покачивали головами и объясняли это "бедствие" губительным влиянием Абая. В этом они, пожалуй, были правы: великий поэт не только ратовал за русское образование в своих стихах и философских рассуждениях, но и сам обучал своих детей в русских школах, и это было известно всем.

Степная жизнь, которую мы наблюдали во время каникул, представляла резкий контраст нашей городской жизни, и благодаря этому ярче бросались в глаза пережитки кочевого феодализма, позорные обычаи патриархальной старины: калым, многоженство, пеня за убийство, родовая борьба с ее набегами, тяжбами, грабежами- борьба, разорявшая народ. Этот мрачный быт косной, отсталой степи был еще так силен, что и после установления советской власти в Казахстане общественности приходилось бороться с баями и полуфеодалами, крепко державшимися за древние установления обычного права (адата) и шариата.

Семипалатинскую учительскую семинарию я окончил в начале 1919 года и по установлении в Семипалатинской области советской власти начал свою общественную деятельность, работая сперва в Семипалатинском облисполкоме, потом в КазЦИК в Оренбурге, одновременно пробуя свои силы в драматургии и журналистике. Осенью 1922 года я поступил вольнослушателем в Среднеазиатский государственный университет в Ташкенте. Тогда же начал сотрудничать в журнале "Шолпан" ("Утренняя звезда"), где напечатал несколько рассказов об уродливом социально - бытовом укладе старого казахского аула.

Через год я поступил в Ленинградский государственный университет на филологическое отделение. Здесь я учился до 1928 года, после чего поступил в аспирантуру при восточном факультете Среднеазиатского государственного университета в Ташкенте.

К тому времени в казахских театрах уже шли мои пьесы "Байбише- токал" ("Жены - соперницы"), "Енлик и Кебек" и другие, в журналах и отдельными изданиями печатались рассказы и повести. За спиною уже незаметно накапливалось прожитое, прошлое, наступала пора зрелости. Окончив советский вуз и аспирантуру, я все чаще обнаруживал в самом себе внутренние противоречия, идейные блуждания, ошибки - результат влияния буржуазного национализма, в те годы еще не изжитого в отдельных республиках.

Оглядываясь на свой творческий путь, я видел, что он еще не начат по - настоящему. В нем было немало творческих ошибок, и не все мною написанное было полезно советскому народу, великой родине.

В 1932 году, решительно осудив свои идейные и творческие заблуждения, я начал работать по - новому, как советский писатель, драматург и прозаик, как исследователь истории казахской литературы, как педагог и лектор в казахских вузах.

Мною написано свыше двадцати пьес, показывающих прошлое казахского народа и различные этапы социалистического строительства в Казахстане, много рассказов и повестей.

Последние тринадцать лет я посвятил работе над романом о классике казахской литературы Абае.

Прежде чем начать задуманный роман, я занялся изучением биографии и творчества поэта. Я редактировал полное собрание его сочинений, написал биографию, собирал касающиеся его эпохи исторические материалы; в соавторстве с моим другом, русским писателем Леонидом Соболевым, знатоком истории культуры казахского народа, написал трагедию "Абай", отображающую последние годы жизни поэта.

Собирание материалов об Абае имело свои любопытные особенности, незнакомые большинству авторов исторических романов. Дело в том, что о жизни, работе, внешности и характере Абая нет никаких печатных и письменных данных - ни личного архива, ни дневников, ни писем, ни мемуаров, ни просто зафиксированных на бумаге воспоминаний о поэте. Все данные его биографии, все события романа мне пришлось собирать долгое время путем устного опроса знавших Абая людей, путем беседы с ними. Большинство этих людей, естественно, было уже стариками, в памяти их потускнели и давно минувшие дни, и образы людей, и разговоры, и события...

Еще задолго до того как у меня возникла мысль о романе, в ученические годы, я подолгу слушал воспоминания своего деда Ауэза, который был на несколько лет старше Абая. Он хорошо помнил и Кунанбая. В те же годы я видел постаревшую Дильду, первую жену Абая. Много драгоценных подробностей рассказывала об Абае глубоко преданная его памяти Айгерим, пережившая мужа на десять с лишним лет.

Собирая материал, я беседовал и с друзьями и почитателями Абая, и с бывшими его врагами и завистниками - или с самими его современниками, или с их сыновьями и внуками. В результате этих поисков у меня накопилось такое множество сведений о моем будущем герое, что я часто повторял один из великих заветов Горького: "Пиши о том, о чем не имеешь права молчать". Даже сейчас, когда роман о юности и о молодости Абая уже закончен, я вижу, что у меня осталось еще такое количество не вошедшего в эту книгу материала, что на основе его можно было бы написать еще одну такую же книгу об этом периоде жизни моего героя. Полнота материала была благоприятным, даже решающим условием моего труда. Но в сборе материала были и свои трудности. Читать о прошлом приходилось в потускневшей, ослабнувшей памяти моих престарелых собеседников. Многое приходилось оживлять своими догадками, расшифровывать путем сопоставления с рассказами других современников Абая. С этими воспоминаниями приходилось обращаться бережно и осторожно: так запоздалый путник, отыскав в пепле костра, оставленного давно ушедшим караваном, тлеющий уголек, бережно и осторожно раздувает его, вызывая своим дыханием огонь. Восстанавливать по этим рассказам давно ушедшую жизнь было так же трудно, как по облику шестидесятилетней Айгерим представить себе всю прелесть ее девичьей красоты, пленившей когда- то Абая.

Но верные помощники советского писателя- метод социалистического реализма, ясное критическое отношение к прошлому, великие реалистические традиции русских классиков- выводили меня из множества тупиков. Немало помогал мне и сам Абай своими бессмертными творениями. Воссоздавая его образ, я думал не только о месте Абая в истории нашего народа, не только о его прогрессивной роли в прошлом, но и о том, какие мысли и мечты связывают его с нашей современностью, с советским поколением. Из жизни и деятельности поэта прошлых времен я отбирал то, что дорого и памятно для последующей истории. В этом отборе я все время помнил об историческом пути моего народа от времен Абая к социалистическому переустройству общества. Идеалы прогрессивных и революционных деятелей прошлого, безмерно обогащенные Великой Октябрьской революцией, воплощаются в жизнь.

Вместе с Абаем, становящимся постепенно духовным оком своего трудового народа, я старался постичь душу этого народа и раскрыть ее в лучших ее проявлениях. И пылкие чувства юного Абая, раздумья и деяния зрелого Абая, борьба и драмы Абая - наставника, заступника народа в преклонные годы его жизни - все вместе должно было открыть пути к душе народа его эпохи. Абай- зрячее око, Абай- отзывчивое сердце, Абай- мудрость народа,- и в моих поисках он является воплощением души народа, его чувств, дум, волевых порывов.

Во имя такого замысла и был взят мною образ Абая.

Две книги романа "Абай" входят в состав серии романов о поэте и его эпохе. "Абай" является первым романом этой серии. Далее следуют две книги романа "Путь Абая", уже законченные мною и изданные на казахском и на русском языка.

еперь я занят новой книгой, начинающей собою группу романов о социалистическом периоде истории моей родины.

В этой серии исторический роман будет переходить в роман о современности. То, о чем мог лишь мечтать когда- то поэт, что он мог представлять себе в смутных и зыбких очертаниях, воплощается в реальную величественную действительность наших дней, нашей величайшей в истории человечества эпохи.

Одновременно с писательской работой я уже давно - еще со студенческих лет - занимаюсь и научно - исследовательской. В качестве историка литературы я участвую в составлении школьных и вузовских учебных пособий по истории казахской литературы, свыше двадцати пяти лет веду педагогическую и лекторскую работу в вузах Алма- Аты. В качестве профессора Казахского государственного университета имени С. М. Кирова я веду специальный курс, посвященный творчеству Абая, читаю лекции по казахскому фольклору и, как действительный член Академии наук Казахской ССР, работаю в научно - исследовательском Институте языка и литературы при Академии наук Казахской ССР.

Ауезов Мухтар Омарханович


 

Ұқсас материалдар